Алексей Сальников «Людилошади»

Алексей Сальников. Людилошади: Вторая книга стихов. — Нижний Тагил, Объединение «Союз», 2006 (Серия «Контрабанда»). — Сост. Н. Стародубцева.

***

 

Атлас картонный твой

Выставлен по крови,

Штаты станешь листать

Вирджинию не сорви.

 

Вся география нам

Всем до того мала,

Что звери находят смерть

У одного стекла.

 

Видишь, она стоит

Шахматой костяной,

Уши свои сложив

Бабочке за спиной.

 

Щурится белый свет,

Сходится на челе,

Ведётся велосипед

Под неким углом к земле.

 

***

 

Из-под дождя повыбило леса,

Оставив только шум и заготовки,

И дым воды идет, и от крыльца

Видна вода на бельевой веревке.

 

И ласково, на четверть или треть

Себя губя на молоке и дыме,

Пейзаж отходит, оставляя впредь

Портрет, опустошенный запятыми.

 

Куда ни плюнь, куда ни повернись

Так хорошо под разными углами

Все движется, как цапля, как Денис,

Большой травой, промокшими ногами,

Как половицы поезда под нами,

Как половицы поезда под нами.

 

***

 

Точки кипят на восьми сторонах

Типа полны карбидом,

Это, мой друг, математика, нах,

Сковорода Эвклида.

 

Сам он ступает в пенсне, пальто,

Мыслит всегда двуспально,

Если любить вундеркиндов, то

Лучше с песком и пальмой.

 

Дайте ему, покуда зима,

К этим полярным совам,

Ласки немного, немного ума

И ничего другого.

 

Он поломает бутерброд,

Спустит воду из ванны,

Он, как мыльная пенка, вплывёт

В собственные  карманы,

 

Там кашеварит себе герла,

Тушит бычки без проса,

Всё геометрия, бла-бла-бла,

Всё остальное проза.

 

***

 

На полустанке глухо и голо

В оба его очка,

Тихая пьянка дневная без пола

И без потолка.

И не хватает на дне рассола

Перечного зрачка.

 

И по-над блеском стекол и крышек,

В гуле русских жуков,

Очень легко потеть из подмышек,

Пить из чужих долгов,

Женщин любить, не любить мальчишек

И не писать стихов.

 

Ибо уже стоят, как надо,

По уши отгрустив,

Эта акация, эта ограда,

Этот локомотив.

 

***

 

Играли на лирах диджеи, в цимбалы стучали,

Мы в кратере водку и водку смешали вначале,

Цесарка печёная брутом заколота круто

И вытерты руки о кудри какого-то брата,

Не пейте, не пейте, Алёша, всё это цикута

(проверено штабс-капитаном галерного флота).

 

Пойдёмте-ка лучше подышим на тот или этот,

Сокрыты штрих-кодом, останемся прямо в каштанах,

И скажем спасибо, что где-то придуманный эрот

Всё детство моё перебыл в отражениях банных,

И, мокроволосый такой, за каким-нибудь лядом,

Смотрел вопросительно, сидя, нестриженый, рядом,

Причём только щас понимаешь, отбрасывай морсы,

Один алкоголь отвечает на эти вопросы.

 

***

 

По тебе плачет твой селекционный сперматозоид,

Папа, когда ты переходишь на фотографию на эмали,

Мы убегали, хотя и знали: не стоит,

Их не догонят, нас уже повязали.

 

Ты задремал в могилке, милей невесты,

Я на голову пепел и рву рубаху,

Люблю тебя, но ты противник инцеста,

Всё, что осталось мне, комплексы Телемаха.

 

Как ни смешно, а всё же смешно нисколько,

Помнить бритьё твоё и майку с трусами,

Как бы то ни было, зеркало однооко

Видит меня теперь только твоими глазами.

 

Ищет, куда по новой забросить семя,

До остального, ну ладно, помянем всуе,

Требуется обычно некое время,

То, которого, как ты уже понял, не существует.

 

***

 

Единожды в жизни надетый,

А значит, почти никакой,

Лежит за твоей сигаретой

Оседлый огонь городской.

 

Дорога, которая следом

Расставит свои утюги,

Растертая перцем и снегом,

Темна до последней доски.

 

Стезя от печали квадратна,

Стезя от печалей кругла,

Негромких: молитвы и мата

Тебе в утешенье дала.

 

И свет абсолютный затылок,

И цирк не страшнее опилок.

 

***

 

А кино покинуто и разрыто,

Только ветер с дырками, будто слово,

Постепенно смотрит повсюду, словно

Санников очами митрополита.

 

Навсегда легчает пивная кварта,

И течёт по телу, как сквозь пустырник,

Речевой поступок, и собутыльник

Перебирает 24 кадра.

 

***

 

В ночи квадратной, теплый и живой,

Стоит Господь с отверткой крестовой

В кармане, в шапке, ожидая чуда,

Когда начнет трамвай сороковой

По улице побрякивать оттуда.

 

У тишины костяшки домино

Расставлены, и стоит полотно

Трамвайное подергать — и повалит,

Запрыгает по чашечке зерно,

И волны, волны поплывут в подвале.

 

Господь считает в темноте до ста,

Вокруг него различные места

Под фонарями замерли безруко,

Бог неподвижен, и к нему вода

Сочится в сердце с деревянным стуком.

 

***

 

Светла, как никогда,

Как на балконе стоя,

Пока не догорит,

Балканская звезда

С другой такой звездою

По-русски говорит.

 

И остается там,

Не поднимаясь выше,

И кроткий взор ее

Теплее, чем “Агдам”.

 

Вот в городе недвижно

Морозное белье,

Вот человек идет,

Он по путям трамвайным,

Когда трамвая нет,

Идет, идет, идет,

То снова открывает,

То снова застит свет.

 

***

 

Межсезонье забито такими глухими ночами,

Что забитые ночи безвылазны сами собой,

И знакомые длинные руки дают на прощанье

И на ножках коротких тихонько уходят домой,

 

Растворяясь в натуре. Она, тяжела и бесцветна,

Постепенно становится рыжей, такая лиса,

Что глядит на людей без любви, но с печалью, и это

Не печаль настоящая, а выраженье лица.

 

***

 

Ты единственный ангел себя самого, типа нету

Другого такого, кто так же тебя понимает.

Твоя голова, налетая на мой подзатыльник,

Упускает заныканную сигарету.

 

Тебе десять пока еще, Боже, тебе еще десять,

Твой братела устал перепрятывать порножурналы,

Чем терпеть все твои прибабахи и телеканалы,

Тебя проще повесить.

 

Кстати, лирика. Лирика, мой нечитающий, это

То, что два раздолбая меж пятен фонарного света

Ощущают, но ощущают не сами,

А за них математика чувствует, коей дворами

Нас выводит и юные звезды колеблет над нами.

 

Я поэтому, отрок, любое из этого ада

Так легко принимаю, легко принимаю и слышу,

Что я выпил слегка, что у мальчика сорвана крыша,

Что другого не надо.

 

***

 

Фауна в армии фауны состоит поголовно и состоит из глины —

По самые волоски, по самые жала.

Низко опущены открытые кавычки ноздрей лошадиных

К водам, состоящим из стекла и металла.

Лошадь не пьет, завязала, стоит и дышит,

Видя, как вымпел ее лица колышет.

 

Маленький мальчик, нет, девушка, нет, все-таки маленький мальчик,

На все обороты закрыв за собою природу,

Живет у безмерно далеких родственников на даче,

Глядится в ту же воду.

Лошадь и мальчик даже видят друг друга и обмениваются кивками даже:

— Здравствуйте, дорогой капрал!

— Здравствуйте, маршал!

Мальчик готов заплакать, но

Изображает кашель.

Они проиграли, отстали, остались считать вагоны,

Видеть, как в плоский берег вплывают волны,

Как ветер ломает воду, но не рискует срывать погоны.

 

***

 

на то и пыль, чтобы пальцем ее стирать,

ее поднять, чтобы столько же наросло,

на то и память, чтоб изредка, но стоять,

как старый хер, над тем, что уже прошло.

 

поскольку зарею новой горит восток,

то, глядючи здраво, какая же в том беда,

что ты был мал, что ты любил “Холодок”,

что словно тебя и не было никогда.

 

а никакой, поэтому, все равно

все больше различных предметов лежит вокруг,

и свет постепенно выдавливает окно,

но сигареты, но фармацевтика, милый друг.

 

***

 

Смерть это мама, мыльную пену смывает с тебя постепенно,

Белая лампа, белая ванна,

Полиэтилена белая шторка,

Как тараканы

Ангелы бродят незримо, белая ванна,

Белая лампа, вода, ни стыда и ни срама,

Смерть — это мама.

 

Собственно все, но пока не зовет и не пишет

Мама ни та, ни другая, становится тише

Некая нота последняя, долгое имя

Данное ими.

И постепенно его заслоняют предметы

Белого света.

 

***

 

белым белы — двери, замки, ключи,

белым шумом полон каждый аккордеон,

весь мир — дурдом, люди в нем — главврачи,

один только Юрий Аврех — Наполеон.

 

таким красивым можно быть лишь во сне:

как пионерка, приехавшая на слет,

он расцветает, как пятна крови на простыне,

как те четыре гвоздики, что мне несет.

 

вот он подходит, снег с моего креста

обмахивает, рассыпает крошки для снегирей, кладет цветы,

вот он уходит, следов уже больше ста,

гляжу ему вслед и не засыпаю его следы.

 

земля пропитана известью с молоком,

а сердце мое под нею алеет так,

что русским и не высказать языком,

закроешь глаза — и видишь японский флаг.

 

***

 

О, Господи, не вышибай слезу, ты все таки не ветер,

Хотя его и держишь на весу четыре трети,

Хотя при взгляде на тебя лицо немеет,

Ты не умеешь нелюбя, а он умеет,

 

Вот так, как с молью шерстяной,

Как дым, как зверя,

И вообще, и за спиной

Листвою, дверью

Ударит разом, боже мой.

 

***

 

обычные лыжи намажет улитка мигрени,

ну, ладно, ну, смажет, пойдет — и замрет на лыжне,

сама себе конь и сама себе как на коне.

табачные пеплы роняя себе на колени,

 

один человек с угольком у себя у лица,

похожий на демона врубеля, маму и камень,

но все же не демон, не врубель, не мама, не камень —

глядит на герани и кактусы, будто овца.

 

поскольку давно уже понял: одно лишь кино,

один только синематограф он помнит и любит,

снесут в крематорий, а там даже дыма не будет,

настолько пустой он, такое он, на хуй, говно.

 

и нет у него ни отчаянья, нет ничего,

что близко б лежало к отчаянью, даже и грусти

и той не бывало, покурит, суставами хрустнет,

и только улитка одна на уме у него.

 

***

 

Маленький мой нехристь, крестообразный душой,

Не роняй тень на меня, не стой над душой.

Длинна, тяжела тень твоя, ты ведь уже большой

 

Ты на ногах, май либэ – капуста колгот и кофт.

Я на спине, майн лав, и для меня (чего уж скрывать) нов

Твой отфонарный снег в виде значков майкрософт.

 

Разумеется, плачу, а слёзы (куда им?) к вискам.

Давно уже темно и тепло перчаткам моим и носкам.

Хозяин кричит – Прыгай, Джек, потому что... ты видишь сам.

 

Ангел-cкринсэйвер, возьми меня со мной,

Тебе впереди легко, а мне по следам за тобой,

Только домой, пожалуйста, только домой.

 

БОНУС: стихотворение, не включённое в книгу составителем

 

***

 

Снег затихает на диких домах полустанка,

Лошадь натуры по самые гланды стоит

В лошади тихой, на морде печальной таит

Как бы улыбку, поскольку в карманах таит

Сено и манку.

 

Вытащишь задницу в холод, потащишь тихонько,

Тени от шахмат лежат по лесам и полям,

Все уже вышли, одним занесенным коням

Так одиноко,

 

Вот проступают они до последнего шага,

Но все равно разглядеть их уже нелегко,

Вот постепенно впитала свое молоко

Фотобумага.